Мнение Дмитрий Губин rosbalt.ru

Свобода и вседозволенность

Пока российские пропагандисты рассуждают о крахе мультикультурализма на Западе, в Лондоне полным ходом строится неоимперия.

Если бы я был русским богом (сравнимым по могуществу с тем, кто, по Пушкину, прогнал Наполеона из страны), то своих соотечественников загнал бы в Лондон. На полгода или хотя бы на месяц.

У меня такой опыт был: я когда-то в Лондоне полгода работал, а совсем недавно месяц там отучился — шлифовал английский, а вместе с ним и представления о своем месте в мире. И об устройстве мира тоже. Лондон для этого как нельзя более подходит.

Например, после Лондона перестаешь говорить глупости типа «Запад признал крах мультикультурализма». Какой тут крах, если вон — индусы в чалмах (есть целый район, где все надписи на хинди), а вон — дамы в хиджабах или вообще наглухо закрывающих тело одеждах (по-английски это будет burka), а вон — ортодоксальные евреи с пейсами и в кипах, веревочки от нижних рубашек видны из-под лапсердаков (или как там они называются).

Еще после Лондона перестаешь повторять, как дурак, что «свобода не значит вседозволенность», потому что тут свобода как раз и означает вседозволенность. Послушать Вагнера в королевский Альберт-холл приходят и в бриллиантах, и в шортах (те, кто в шортах, еще и притаскивают коврики для йоги, чтобы лежать на галерее). У ирландского паба в Килбурне объявление приглашает на пятничный намаз в общественный сад (тут без ковриков вообще никуда). Стрит-артисты в Шордиче у всех на глазах раскрашивают километры заборов, и никакие коммунальные службы с ними борьбы не ведут. У церкви святой Анны в гейском Сохо, на бывшем чумном кладбище, уминает ланч из коробочек гетеросексуальный офисный люд в розовых рубашках и безумных расцветок носках. А в небе над Лондоном парит огромный надувной мэр в желтом бикини: так лондонцы выражают отношение к его попыткам запретить проезд в бикини в метро. И в суд за оскорбление и экстремизм их никто не тащит.

Не могу похвастаться, что точно знаю, на каких скрепах лондонское безумие держится. И подозреваю, что никто не знает. Лондон — это даже не город, а союз сотни довольно независимых районов-деревень (в каждой — свой local council, местный совет, утверждающий, кстати, ставку местного налога). В Лондоне даже нет центра и центральной улицы в нашем понимании, зато в каждом районе — своя high street.

Но кое-какие принципы, связанные, так сказать, с оборотом свободы в обществе, я все же отмечу.

Первый принцип — это своего рода радостно принимаемая неоимперская мультикультурность: гордость за то, что ты живешь в центре притяжения мира. Нечто похожее было в советской Москве, где встречались и таджик в полосатом халате, и украинский хуторянин в вышиванке, и кавказец в папахе: «у москвички две косички, у узбечки двадцать пять». Просто в Москве они воспринимались как гости, как имперский антураж, — а в Лондоне они и есть лондонцы. «Everyone is a Londoner» («каждый — лондонец») — такой огромный билборд встретил меня когда-то в Хитроу, и я сразу, как атлант, расправил плечи.

Когда Чарльз Боуман, лорд-мэр лондонского Сити, важнейшего делового центра планеты, говорит, что 40% бизнесменов из Сити не англичане по происхождению, он заявляет об этом с гордостью, как о цифре, превышающей средний показатель. Потому что 38% лондонцев — это «импорт». Больше всего (290 тысяч человек на 6,8 миллиона) индусов. Много поляков (178 тысяч). Далее следуют пакистанцы, бангладешцы, нигерийцы, румыны, шриланкийцы, итальянцы — всего в Лондоне 270 национальностей, говорящих на 300 языках. Когда-то были и сотни тысяч русских, и Лондон называли «Москвой-на-Темзе» — но время ушло, и соотечественники из top-10 вылетели.

Я понимаю, что слово «неоимпериализм» для объяснения работы этого котла очень неточно. Факт в том, что лондонцы гордятся своим многообразием, и к классическому чопорному англичанину из книг относятся с легкой иронией. Я прибегаю к слову «неоимпериализм», потому что сегодняшний Лондон — это и правда империя, но не насаждаемая государством, а устроенная самими лондонцами. К тому же без территориальных захватов. Они не нужны: зачем водружать флаг над колониями, если весь мир и так бежит к тебе?! Вот почему российская история с Крымом была воспринята Лондоном не просто как нарушение международных правил, но как возврат в давно ушедшие века. В XXI веке бьются не за земли, а за умы.

Второй важный принцип лондонской свободы — это постоянное сравнение себя с другими и отказ от предрассудков. Скажем, в моем языковом классе были две девочки в хиджабах: Бетул из Турции и Шеша из Кувейта. Я, признаюсь, вначале при их виде поежился. А потом к нам присоединилась сестра Умбритта из Италии — в полном католическом облачении, включая чепец-апостольник. И я подумал: а в чем, собственно, отличие? Почему меня пугает хиджаб, а апостольник — нет? Потому, что современный ислам связан с терроризмом? Ну так сегодняшняя Россия в представлении лондонца тоже связана с терроризмом: посылает в Солсбери убийц, использует оружие массового поражения, сбивает ракетами гражданские «Боинги»… Но ведь никто не шарахается при виде парня с крестом на шее или женщины в платке? Для описания таких страхов в английском существует слово «prejudice» — «предубеждение»…

Кстати, мои предубеждения окончательно меня покинули, когда мы с Бетул и Шешей решали учебную задачку: спланировать ограбление банка, но так, чтобы без жертв и насилия. И придумали, что нам нужно изобразить мусульманскую семью: муж в длинных белых одеждах и две жены, закутанные в бурки. Ну а дальше одна симулирует сердечный приступ, муж запрещает к ней прикасаться, суета, переполох, а вторая втихаря берет ключи от сейфа… Моих девушек сюжет ничуть не смутил. Как не смутило сестру Умбритту обсуждение сериала «Сайнфелд» — того эпизода, где герою подарили презервативы, оказавшиеся бракованными. При слове «condom» она не заикалась и не крестилась. А то, что я думал по поводу чужого prejudice, оказалось моим собственным предубеждением.

Третий принцип лондонской свободы — извлечение пользы из совместной жизни. Вероятно, сестра Умбритта не одобряет контрацепцию. Но в Италии она мечтает преподавать английский, а для этого ей нужен кембриджский сертификат. Чтобы его получить, надо отучиться в лондонской школе, где обсуждают любые темы из текущей жизни: от беременностей у девочек-подростков до разводов у геев. Если она откажется это обсуждать, ей придется распрощаться с мечтой.

Очень может быть, что парни из Саудовской Аравии (в моей школе их было полно) осуждают поедание лапши со свининой, а парни из Индии — говяжьих бургеров. Но если они откажутся жить в мире других ценностей, лондонский трамплин для них закроется. А меня могут раздражать в Лондоне толпы китайцев-туристов, ведущих себя как чайки на птичьем базаре, но я понимаю, что обед из китайского буфета, takeaway в бумажной коробке, — это спасение на фоне дорогущей и дико невкусной местной еды. И отношусь спокойно к тому, что рядом со мной на бывшем чумном кладбище будут ланчевать не только клерки, но и живописные бомжи, которые, если верить акройдовскому «Лондону», здесь обитают со времен Великого Пожара 1666 года.

Вариант нетерпимости к чужим нравам Лондоном тоже был опробован, но отвергнут. В 1960-х хранители английских скреп пытались навести шорох в районах Бейсуотер и Ноттинг-Хилл, в ту пору густо заселенных эмигрантами с Карибских островов. Однако в ответ получили восстание, окончившееся учреждением знаменитого ежегодного карнавала, где полуголые креолки со статью буйволиц несут на себе килограммы разноцветных перьев. Карнавал собирает больше миллиона человек, и лавочники на его пути закрывают витрины размалеванными тегами щитами (как бы чего не вышло). Но затем Ноттинг-Хилл снова превращается в буржуазный район из одноименного фильма: хоть сейчас вселяй сюда Хью Гранта и Джулию Робертс.

Четвертый принцип свободы — решение спорных вопросов в дискуссии. При лондонском разнообразии культур и субкультур все периодически задевают друг друга локтями, и некоторые задетые всерьез оскорбляются. Десяток лет назад в Лондоне появились плакаты, на которых итальянский лавочник развесил в вагоне подземки колбасы, а подпись гласила: «Запах может нравиться не всем». Дело в том, что еда на вынос здесь обыденна и некоторые обедают прямо в метро… Итальянская община возмутилась, последовало бурное обсуждение, — но тем и завершилось.

А в этом году экс-мэр Борис Джонсон в газете «Телеграф» написал, что мусульманские женщины в бурках похожи на почтовые ящики и на грабителей банков. Что тут началось! Актер Аткинсон, он же Мистер Бин, дал отповедь в «Таймс», барон лорд Мохаммед Шейх (кениец по происхождению, видный британский политик и пожизненный пэр) заявил, что Джонсона нужно исключать из его партии, в самой партии началось расследование… Но — никаких арестов и управлений «Э». Публичное о(б)суждение важнее наказания. Поэтому мэр Лондона Садик Хан (пакистанец по происхождению), глянув на себя надувного в бикини, лишь пфыкнул, сказав, что желтый цвет ему не идет.

Пятый принцип местной свободы — поддержка слабых и ограничение власти сильных. Я хорошо помню свой первый Лондон. В наиреспектабельнейшем журнале я прочитал про рекламные доходы футболиста Бэкхема, что он «sucks a corporate cock with no gag reflex» («сосет у корпораций и не давится»). О господи, как такое возможно?! Он же подаст за оскорбление в суд!!! Но мне объяснили, что Бэкхем — человек публичный, а потому каждый имеет право безнаказанно говорить о нем все, что думает. То же самое с политиками: весь Лондон покрыт стрит-артом, изображающим Терезу Мэй или королеву в довольно ехидных видах. Это никто не запрещает. Но если так изобразят обычного Джона Смита, и он оскорбится — картинку закрасят…

Мне все эти пять принципов ужасно нравятся, хотя они — не единственная комбинация, на которой может держаться свобода. И я понимаю, что бессмысленно призывать переносить Лондон в Россию. Я просто хочу отметить, что в большом городе этот механизм может работать. Если, конечно, город претендует на то, чтобы быть столицей мира.

 

Комментарии

{{ comment.username }}

Добавить комментарий

{{ e }}
{{ e }}
{{ e }}